Category: фантастика

Category was added automatically. Read all entries about "фантастика".

(no subject)

.

говорили плохая карма
говорили она не очень
пораскинувшие мозгами
(отмывал их я между прочим)

люди скажут писал не в тему
тема скажут они нелепа
люди скажут курил не с теми
не при чём поросёнок пкппа

я зарезал свои игрушки
ни вина не хочу ни хлеба
мне бы усиков мне бы ушек
а ещё - поросёнка пеппу

я однажды уйду на небо
но откликнусь из кучки пепла:
-- это чей поросёнок пеппа?
-- это твой поросёнок пеппа!

(no subject)


слуцкий

зависимость
от ломкости костей
от стойкости гостей
не уходящих
и от больших поэтов, настоящих,
из малых автономных областей

приверженность
к прочтенным, перечтенным
и перечтенным еще раз томам,
к каким-то строкам,
прежде не учтенным,
ко стелющимся вдоль стены дымам.

уверенность:
до будущей весны
я доживу
и, если живы будем,
она озеленит и явь и сны
иземлю с небом мне отдаст и людям

неинтерес,
достигнутый уже
к тому, что на пройденном рубеже
так волновало, интересовало,
и чуткость к приблищению обвала
в крови,  душе.

(no subject)

 The Day the Saucers Came
 НИЛ ГЕЙМАН

ДЕНЬ, КОГДА ПРИЗЕМЛИЛИСЬ ЛЕТАЮЩИЕ ТАРЕЛКИ


В тот день приземлились летающие тарелки. Сотни –
и все золотые.
Они беззвучно спускались с небес, подобно снежинкам
огромным.
Они спускались – и все, без изъятья, земляне
Стояли. Глядели.
Пересыхали рты, зрела надежда понять –
Что там внутри?
Будет ли завтра у нас? Никто об этом не знал.
Но ты не заметил. А все – почему?

Потому что в тот день, когда приземлились
Летающие тарелки,
Как то ни странно звучит, разверзлись могилы –
И мертвецы восстали.
Зомби когтями взрывали мягкую почву
Иль возносились из древних могил – гниющая плоть
и глаза пустые.
Неодолимые, шли они нам – живущим! – навстречу,
И мы смертным криком кричали и, словно крысы, бежали.
Но ты не заметил. А все – почему?

(no subject)


    ЛЮБОВНАЯ ПЕСНЬ ДЖ. АЛЬФРЕДА ПРУФРОКА



                                   S'io  credesse  che  mia risposta fosse A
                              persona  che  mai  tornasse  al  mondo, Quests
                              flamma  staria senza piu scosse. Ma perciocche
                              giammai  di questo fondo Non torno vivo alcun,
                              s'i'odo  il  vero,  Senza  tema  d'infamia  ti
                              rispondo {*}.
                                   {*  "Если бы я полагал, что отвечаю тому,
                              кто  может  возвратиться  в  мир, это пламя не
                              дрожало   бы;   но,  если  правда,  что  никто
                              никогда не возвращался живым из этих глубин, я
                              отвечу тебе, не опасаясь позора" (Данте, "Ад",
                              XXVII, 61-62).}

                   Ну что же, я пойду с тобой,
                   Когда под небом вечер стихнет, как больной
                   Под хлороформом на столе хирурга;
                   Ну что ж, пойдем вдоль малолюдных улиц -
                   Опилки на полу, скорлупки устриц
                   В дешевых кабаках, в бормочущих притонах,
                   В ночлежках для ночей бессонных:
                   Уводят улицы, как скучный спор,
                   И подведут в упор
                   К убийственному для тебя вопросу...
                   Не спрашивай о чем.
                   Ну что ж, давай туда пойдем.

                   В гостиной дамы тяжело
                   Беседуют о Микеланджело.

                   Туман своею желтой шерстью трется о стекло,
                   Дым своей желтой мордой тычется в стекло,
                   Вылизывает язычком все закоулки сумерек,
                   Выстаивает у канав, куда из водостоков натекло,
                   Вылавливает шерстью копоть из каминов,
                   Скользнул к террасе, прыгнул, успевает
                   Понять, что это все октябрьский тихий вечер,
                   И, дом обвив, мгновенно засыпает.

                   Надо думать, будет время
                   Дыму желтому по улице ползти
                   И тереться шерстью о стекло;
                   Будет время, будет время
                   Подготовиться к тому, чтобы без дрожи
                   Встретить тех, кого встречаешь по пути;
                   И время убивать и вдохновляться,
                   И время всем трудам и дням всерьез
                   Перед тобой поставить и, играя,
                   В твою тарелку уронить вопрос,
                   И время мнить, и время сомневаться,
                   И время боязливо примеряться
                   К бутерброду с чашкой чая.

                   В гостиной дамы тяжело
                   Беседуют о Микеланджело.

                   И, конечно, будет время
                   Подумать: "Я посмею? Разве я посмею?"
                   Время вниз по лестнице скорее
                   Зашагать и показать, как я лысею, -
                   (Люди скажут: "Посмотрите, он лысеет!")
                   Мой утренний костюм суров, и тверд воротничок,
                   Мой галстук с золотой булавкой прост и строг -
                   (Люди скажут: "Он стареет, он слабеет!")
                   Разве я посмею
                   Потревожить мирозданье?
                   Каждая минута - время
                   Для решенья и сомненья, отступленья и терзанья.

                   Я знаю их уже давно, давно их знаю -
                   Все эти утренники, вечера и дни,
                   Я жизнь свою по чайной ложке отмеряю,
                   Я слышу отголоски дальней болтовни -
                   Там под рояль в гостиной дамы спелись.
                   Так как же я осмелюсь?

                   И взгляды знаю я давно,
                   Давно их знаю,
                   Они всегда берут меня в кавычки,
                   Снабжают этикеткой, к стенке прикрепляя,
                   И я, пронзен булавкой, корчусь и стенаю.
                   Так что ж я начинаю
                   Окурками выплевывать свои привычки?
                        И как же я осмелюсь?

                   И руки знаю я давно, давно их знаю,
                   В браслетах руки, белые и голые впотьмах,
                   При свете лампы - в рыжеватых волосках!
                   Я, может быть,
                   Из-за духов теряю нить...
                   Да, руки, что играют, шаль перебирая,
                        И как же я осмелюсь?
                        И как же я начну?
                        . . . . . . . . . .

                   Сказать, что я бродил по переулкам в сумерки
                   И видел, как дымят прокуренные трубки
                   Холостяков, склонившихся на подоконники?..

                   О быть бы мне корявыми клешнями,
                   Скребущими по дну немого моря!
                   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

                   А вечер, ставший ночью, мирно дремлет,
                   Оглажен ласковой рукой,
                   Усталый... сонный... или весь его покой
                   У наших ног - лишь ловкое притворство...
                   Так, может, после чая и пирожного
                   Не нужно заходить на край возможного?
                   Хотя я плакал и постился, плакал и молился
                   И видел голову свою (уже плешивую) на блюде,
                   Я не пророк и мало думаю о чуде;
                   Однажды образ славы предо мною вспыхнул,
                   И, как всегда, Швейцар, приняв мое пальто,
                                                       хихикнул.
                   Короче говоря, я не решился.

                   И так ли нужно мне, в конце концов,
                   В конце мороженого, в тишине,
                   Над чашками и фразами про нас с тобой,
                   Да так ли нужно мне
                   С улыбкой снять с запретного покров
                   Рукою в мячик втиснуть шар земной,
                   И покатить его к убийственному вопросу,
                   И заявить: "Я Лазарь и восстал из гроба,
                   Вернулся, чтоб открылось все, в конце концов", -
                   Уж так ли нужно, если некая особа,
                   Поправив шаль рассеянной рукой,
                   Вдруг скажет: "Это все не то, в конце концов,
                   Совсем не то".

                   И так ли нужно мне, в конце концов,
                   Да так ли нужно мне
                   В конце закатов, лестниц и политых улиц,
                   В конце фарфора, книг и юбок, шелестящих
                                                    по паркету,

                   И этого, и большего, чем это...
                   Я, кажется, лишаюсь слов,
                   Такое чувство, словно нервы спроецированы
                                                       на экран:
                   Уж так ли нужно, если некая особа
                   Небрежно шаль откинет на диван
                   И, глядя на окно, проговорит:
                        "Ну, что это, в конце концов?
                        Ведь это все не то".
                        . . . . . . . . . .
                   Нет! Я не Гамлет и не мог им стать;
                   Я из друзей и слуг его, я тот,
                   Кто репликой интригу подтолкнет,
                   Подаст совет, повсюду тут как тут,
                   Услужливый, почтительный придворный,
                   Благонамеренный, витиеватый,
                   Напыщенный, немного туповатый,
                   По временам, пожалуй, смехотворный -
                   По временам, пожалуй, шут.

                   Я старею... я старею...
                   Засучу-ка брюки поскорее.
                   Зачешу ли плешь? Скушаю ли грушу?
                   Я в белых брюках выйду к морю, я не трушу.
                   Я слышал, как русалки пели, теша собственную
                                                              душу.

                   Их пенье не предназначалось мне.

                   Я видел, как русалки мчались в море
                   И космы волн хотели расчесать,
                   А черно-белый ветер гнал их вспять.

                   Мы грезили в русалочьей стране
                   И, голоса людские слыша, стонем,
                   И к жизни пробуждаемся, и тонем.

                   Перевод А. Сергеева